Летом 1930 года я перевелся со второго курса педина в Ленинград в Лифли (Ленинградский институт философии, литературы, истории), но связи с родным городом не терял. В 1932—1933 гг. в Ленинграде и Киеве были изданы Два моих первых поэтических сборника «Мужество» и «Спать воспрещено». Судьба моих первых литературных товарищей сложилась по-разному. Вихрь сталинских беззаконий прокатился и по Одессе. Лесь Гомин, Василь Миколюк, Панько Педа были арестованы. Я помню, с какой настойчивостью добивался позднее, после XX съезда партии, восстановления доброго имени своих товарищей Степан Иванович Олейник, как любовно готовил он посмертное издание стихотворений Панька Педы «Горять огні».
Не вернулся с войны Вадим Стрельченко, погиб на фронте Олекса Кимлач. Нет уже давно в наших рядах и моего товарища Степана Олейника. Однажды получил я от него в Ленинград из Киева письмо. Он вспоминал давнее время начала нашей дружбы, писал, как вечером, проходя мимо дома, где жила моя будущая жена, и видя нас вдвоем с ней, шел стороной, чтобы не помешать свиданию.
Несколько лет тому назад, когда Степана Ивановича уже не было в живых, я получил от его дочери Леси дорогой для меня подарок. Это книга прозы поэта, которая так и называется «3 книги життя».
В ней очень много страниц, навеянных воспоминаниями одесской юности.
Вот идет он вместе с Владимиром Сосюрой по Пушкинской улице летом в редакцию «Чорноморська комуна».
Сосюра проходит мимо дома № 2. «Гляньте! Та це ж той будинок, де весною 1920 року розміщалась наша червоноармійська частина. Ходім, Степане, на другий поверх! Я покажу ту кімнату і той куток, де я жив».

И еще одно щемящее воспоминание о девушке-чайке, солистке Одесского оперного театра, может быть, первой привязанности, погибшей в Одессе во время фашистской оккупации.

Вот вспыхнуло утро,
Туманятся воды,
Над озером быстрая чайка летит...
 
Это песня, которую юная артистка любила петь.

Город рождает воспоминания. И прежде чем с ними расстаться, я хочу выполнить еще один долг по отношению к своему младшему другу поэту фронтовику Виктору Бершадскому, которого уже тоже нет в живых.

На заре
       не прибой
Закипает у Беринга,
Разбивается ямб
       у скалистого берега.

Я вспоминаю его оживленное дружбой смуглое лицо, добрую улыбку. Слышу, как произносит он свои стихи:

Весна в нашем городе южном
живет и в конце января...

На одной из последних, подаренных мне Виктором книг надпись:

Свою ошибку
        Исправляю шибко —
Но я тебя люблю —
       И это не ошибка!

Севе Азарову от Виктора Бершадского
Одесса. 15.У.63.

Когда я приезжаю в Одессу, навещаю и ту усыпальницу, где невдалеке от темной плиты с белым, из мрамора, халатом академика Филатова, от надгробия героической дочери французского народа Жанны Лябурб покоится и мой друг...
Вот и сегодня проходим мы мимо места былых встреч. Иной свет видится в стеклах родных окон, иные тени видны за занавесками, иные голоса звучат там. Город, в котором прошло детство, зародилась первая любовь, продолжает, существовать в нашей памяти. И новая юность ходит под старыми платанами и акациями, новые шаги шуршат по плитам тротуаров, где отпечатались когда-то наши следы.

Парадный ход и черный ход,
Таких сегодня нет в помине.
Зачем же эти двери, свод
Ко мне во снах приходят ныне?!

... Прошел я множество дверей
И долгий срок живу на свете.
Но, спащий в памяти своей
я открываю только эти.

В. Б. Азаров. 1990 год