Знания, которые я тогда получил от нашего учителя, позволяют мне и сегодня читать и переводить украинских поэтов, почти не прибегая к помощи словаря. А тогда мы читали на уроках, на школьных утренниках «Мцыри» Михаила Лермонтова, «Двенадцать» Александра Блока, «Главную улицу» Демьяна Бедного, «Левый марш» Владимира Маяковского, «Червону зиму» Владимира Сосюры, «На майдаш» Павло Тычины, пели любимую песню Ильича «Замучен тяжелой неволей», «Заповгг» Тараса Шевченко.
Когда я думаю о том, в какой день и час увлекся стихами, воспламенился пламенем пролетарского интернационализма, я низко кланяюсь своей одесской школе № 4 имени Ильича.
Первоначальное мое учение в ней совпало с днями, когда не стало Владимира Ильича Ленина. Помню рев и стенания паровозов в депо, судов в замерзшем порту, гудки заводов имени Октябрьской революции и Январского восстания. Помню нас, маленьких, сгрудившихся под снежным январским небом в минуты, когда Красная площадь прощалась с Владимиром Ильичей.
Поэзия и Ленин! Для меня это стало неразрывным. Это тогда, в середине двадцатых, пронизало меня словно током вдохновение великой поэмы Маяковского «Владимир Ильич Ленин», и суровая нежность «И пять ночей в Москве не спали...» моей землячки Веры Инбер, и простодушная мудрость слов позвавшего меня потом своей «Брагой» и «Ордой» на север Николая Тихонова.
Нас обучали по Дальтон-плану, новшеству, привезенному к нам на родину из далекой Америки. Класс разбивался на бригады. Готовились к занятиям сообща, отвечал за бригаду кто-либо один. Признаться, я не помню, чтобы честь защищать бригаду в области алгебры или тригонометрии доверялась мне. Зато, когда писались в классе сочинения, Александр Дмитриевич Петрович, директор школы и наш словесник, знал, что я не подкачаю. Петрович был эмигрант, жена его Кекилия Борисовна преподавала у нас химию и биологию.
Когда вскоре после окончания войны я приехал в институт глазных болезней имени академика В. П. Филатова, разыскал своего старого педагога, жену Александра Дмитриевича. Она пережила с сыном страшное время фашистской оккупации. Муж ее, наш любимый наставник, погиб в тридцать седьмом.
Кекилия Борисовна показана мне тогда наш рукописный школьный сборник, выпущенный в 1927 году к десятой годовщине Октября в одном экземпляре. Заботливо переплетенный, он был украшен красочными рисунками художников нашего класса Георгия Благодатного и Ефима Ладыженского. Открывала этот том моя поэма, юного стихотворца Ильи Бронштейна, носившая название «Кумачевые звоны». Наивная лексика, детский труд...

И был еще один день, связанный с Петровичем и нашей школой, оставшийся в моей памяти на всю жизнь. Это был день, когда мы всем классом во главе с Александром Дмитриевичем отправились в зал горсовета на авторский вечер Владимира Маяковского. Слышал я поздней в этом зале и замечательного ученика Маяковского Семена Кирсанова, присутствовал на великолепном чтении автора «Пушторга», «Рекордов», «Улялаевщины» Ильи Сельвинского.
Но чувство, потрясшее меня, пятнадцатилетнего, в тот день, ни с чем не сравнимо.
Маяковский читал главы из поэмы «Хорошо», читал «Стихи об Америке» и «Письмо к любимой Молчанова, оставленной им».
Он снял пиджак, в брюках и белоснежной рубашке ступал размашистым шагом по широкой, напоминающей палубу океанского лайнера эстраде.
Я написал об этой встрече впервые в изданной к 10-летию со дня гибели поэта книге «Маяковскому» в 1940 году.
Там есть и мои стихи, написанные два года спустя, после того, как Маяковский застрелился:

Ну, а я вот видел Вас живого,
И всего запомнилось сильней,
Громом отливающее слово
И кривая складка меж бровей!

Читать  дальше