«Рифма «вновь — кровь» конечно неважнецкая! А вот настроение наше, революционное»,— басит какой-то чумазый парень. В Одессе в то время существовало отделение ВУСППа — Всеукраинской спилки пролетарских письменников. На правах членов-соревнователей примыкали к нему и мы, «станковцы». Собиралось в Доме ученых и местное отделение попутнической группы «Перевал».
По правде говоря, мы^ «початкивцы», не очень-то разбирались в этих объединениях и тогда, когда мы вошли официально в литературную студию ВУСППа. Руководили ею прозаик Рафаил Брусиловский и поэт Евгений Павличенко. Для нас главным критерием было качество литературной продукции, как тогда именовались стихи и рассказы, приравненные к метру сукна или паре новых башмаков.
Сильнейшее влияние на всю нашу молодую поросль оказывали русские классики, прежде всего Пушкин, и такие западные мастера, как Уитмен, Верхарн. У нас была хорошая литературная школа, я думаю, что она зародилась и проявила себя еще в «Потоках Октября» при Багрицком.
Сборники новых стихотворений Владимира Маяковского, Бориса Пастернака, Михаила Зенкевича, Михаила Светлова становились нам знакомы сразу после их выхода. Нашими настольными книгами были огромный том русской поэзии XX века, собранный Ежовым и Шамуриным, переводной том «Французские поэты», собрания сочинений Валерия Брюсова.
Мы не были скопидомами, каждый, кто находил что-либо новое, делился этим богатством с другими.
Так прочел я уже в то время «Жемчуга» Николая Гумилева, избранные стихи Ивана Коневского, так от моего товарища Вадима Стрельченко (о нем пойдет речь ниже) я узнал о лирике Катулла, блистательно переведенного Адрианом Пиатровским.
И над всем нашим мироощущением мощно витало родившееся в южнорусских степях великое «Слово о полку Игореве».
И перекликался, как Див, волшебными своими сказками и малороссийским говором миргородский пылкий Гоголь. И зачитывались мы, воспринявшие это колдовское зелье, поэзией одного из учителей Багрицкого Владимира Нар-бута.
Только раз, как и Марину Ивановну Цветаеву в 1940-м, довелось мне его увидеть, в тридцать шестом, примерно, году, в Москве в воскресный день в книжной лавке писателей, куда меня пригласили на поэтическое чтение Маргарита Алигер (она окончила трудовую школу № 4 в Одессе двумя годами позднее, чем я) и Евгений Долматовский.
Читал свои стихи Илья Френкель, а разбирали его и единодушно хвалили Владимир Нарбут, Борис Пастернак, Николай Асеев.
Бритоголовый, широкоплечий, в летнем сером костюме (одной руки у него не было) Нарбут, казалось, явился откуда-то из украинского марева степей, вышедших из его напоминавших наговоры и заклинания стихов. И в то же время существовала в этих стихах легкость, тайна и явь. «Аллилуя» (книга, уничтоженная по приказу святейшегоСинода). «Александра Павловна», поэма, которую я услышал впервые от Багрицкого.

Александра Павловна в капоте,
Персей колокольчики и страх...

И в то же время Нарбут был организатором одесской ЮГРОСТА, крупным партийным работником, создателем огромного издательства ЗИФ («Земля и фабрика»), выпустившего и «Юго-запад», и «Мою именинную» Семена Кирсанова, и «Иронический сад» Марка Тарловского.
Глядя на Владимира Ивановича, я вспомнил тогда строки другого замечательного поэта, присутствовавшего на этих чтениях, Николая Асеева, в стихах, посвященных Гасте-ву, автору хрестоматийного «Мы растем из железа».

Чтобы кровь текла, а не стихи,
С Нарбута отрубленной руки,
Чтоб твоя строка была верна, как
Сплющенная пуля Пастернака.

Через год Нарбут и Гастев и многие другие, разделившие мученическую участь, были арестованы, сосланы, расстреляны. Рассказывали, что Владимир Нарбут погиб на этапе, в паводке одной из дальневосточных рек.

Читать дальше