Из биографии В. Катаева.
Во всех авторских заявках и студийных заключениях подчеркивалось: у главного героя сценария и фильма поэта Николая Тарасова нет определенного прототипа. Но узнаваемость города, реальный Григорий Иванович Котовский, появляющийся в сюжете для того, чтобы его конница стремительно овладела городом, — это и многое другое настоятельно заставляло зрителей расшифровывать образ главного героя. И первой, главной и единственной кандидатурой оказывался Эдуард Багрицкий. "Одесса тех лет просто не имела другого поэта",— объяснял однозначность выбора Виктор Шкловский.

Действительно, знаменитые стихи Э. Багрицкого, обращенные к Пушкину, — "поэт походного политотдела", справедливо соотносившиеся с их автором, словно бы звучали во всем сюжете фильма. И широко известному увлечению Багрицкого певчими птицами словно бы отзываются кадры, показывающие клетки с птицами в каморке Тарасова. И читатели, помнящие рассказ В. Катаева "Бездельник Эдуард" (1920) — дружески ироничный портрет Багрицкого, не могли не вспомнить волнений Эдуарда — "Отчего не поет красноголовая славка", когда слышали в "Поэте" слова Николая Тарасова: "Смотрите, красноголовая славка таки запела".

Впрочем, немало в истории Тарасова можно увидеть и от биографии Л. Кармена, последние годы которого проходили на виду у Катаева, но который был неизмеримо меньше знаком читателям конца 60-х годов, чем Багрицкий. Вспомните ситуацию, в которую попадает Тарасов — одесский поэт выполняет задания красноармейских политор-ганов; деникинцы, захватившие город, хотят поставить его перо на службу себе; когда он отказывается, его обвиняют в коммунистической пропаганде — как это сходно с историей Л. Кармена.

Но целый ряд деталей приводит на память и другое. Например, юный поэт Тарасов "вынимает из кармана клеенчатую общую тетрадь, на которой выскоблены якоря, сердца, инициалы". В "Траве забвенья", написанной через десять лет, тетрадь со стихами, "всю изрезанную по клеенке черного переплета якорями, сердцами и стрелами", вручит Бунину гимназист Катаев. В сценарии Тарасов предъявляет "оружие поэта" — карандаш. В "Траве забвенья" Валя Катаев — Рюрик Пчелкин говорил о себе, инструкторе ЮгРОСТА, что "никакого оружия, кроме карандаша, ему не полагалось". В памяти Тарасова со времен гимназии застряли уж очень младенческие французские стишки — они, оказывается, были песенкой, которую Валя Катаев заучил в более юном возрасте. Писатель вспомнил об этом в "Разбитой жизни..."

Пожалуй, и видения тяжело заболевшего Тарасова можно прочесть как первый набросок "цветных снов", описанных В. Катаевым в "Траве забвенья", а "Дай пять — будет десять" Царева в "Поэте" выглядит не просто повтором приговорки Гаврика, а как бы сигналом биографической связи этого революционного матроса со знакомым привычным героем катаевской тетралогии...

Да, когда В. Шкловский говорил о том, что другого поэта, кроме Багрицкого, в Одессе тех лет не было, он, несомненно, имел в виду широко известного поэта, потому что "просто" поэты в Одессе, конечно, были...