Родная улица моя

Я не ошибусь, если скажу, что каждый мало-мальски грамотный человек в нашей стране да и за рубежом знает, что в Одессе есть улицы Дерибасовская и Пушкинская, есть район Молдаванка и Ланжероп, Фонтаны и знаменитый базар «Привоз». И каждый, приезжая в Одессу, стремится побывать там, пройтись по набережной, посчитать ступени на Потемкинской лестнице, снять шляпу перед дюком Ришелье.  Но мало кто знает, что была в Одессе улица Военный спуск. А для меня она главная улица. Здесь прошло мое детство.
До сих пор помню ее ароматы. Тут и запах моря, и запах копченой скумбрии, жареного лука.
А еще помню, как на нашей улице звенели кандалы, когда по Военному спуску гнали в порт каторжан. Их почему-то называли «лесными разбойниками» или «лесными братьями»... Кто-то плевал им вслед и выкрикивал проклятья, а кое-кто умудрялся незаметно для конвоя сунуть в руку каторжанину пачку табаку или краюху хлеба.
Я был совсем мальцом, когда впервые услышал кандальный звон на Военном спуске.
— Опять разбойников повели в порт,— сообщили маме соседи. Она посмотрела на говорившего, потом на меня грустными глазами и проговорила:
— То не разбойники, то — люди, которые за правду бьются, да царь их половил...
— За какую правду, мама?
— Подрастешь — узнаешь...
Я подрастал и многое узнавал. Навсегда запомнил, как однажды на нашей улице остановился грузовик, и шустрый человек прямо с кузов*а открыл аукцион.
— Продаются   кандальные цепи  Гриши Котовского!
Десять рублей —раз, кто больше? Десять рублей — два!.. Двенадцать рублен — раз! Кто больше? Двенадцать рублей — два...
О Григории Котовском у нас тогда знали все. Но я не мечтал, что когда-нибудь смогу увидеть этого героя. Однако жизнь подарила мне счастливую встречу с человеком из народной легенды.
Помнит моя улица и траурные процессии, когда по ее булыжной мостовой шли рабочие и рыбаки, студенты и грузчики, несли па плечах красные гробы, а над домами дрожала песня: «Замучен тяжелой неволей ты славною смертью почил, в борьбе за народное дело ты голову честно сложил...»
...Жили на нашей улице люди в большинстве своем обделенные счастьем. В ветхих лачугах, в копоти и в пыли, в беспросветной нужде и заботах о куске хлеба насущного. Но было среди них немало красивых душой и чистых сердцем, честных и сильных духом рыцарей пролетариата. Одной из таких замечательных личностей нашей улицы был грузчик Кирила. Правда, когда шел этот «рыцарь» по Военному спуску в распахнутой на груди драной робе, в невероятно истрепанных шароварах и деревянных колодках на босу ногу, иные пижоны морщили носы и плевались: «Пьяница несчастный...»
Им, привыкшим встречать людей и составлять о них мнение «по одежке», было невдомек, что под этим рубищем бьется большое, доброе сердце, готовое поделиться с ближним последним куском.
Труд в порту, труд тяжелый и безрадостный сплачивал людей, соединял их в некий драгоценный сплав, который помогал им преодолевать невзгоды, переживать тяготы. В ту пору не было в порту мощных портальных кранов, без которых мы нынче не можем себе представить работу докеров. Все тяжести перемещались самой дешевой, почти дармовой силой — человеческой. Тысячи тонн различных грузов переносили на своих плечах одесские Тюгатыри. И одним из бригадиров у этих богатырей был наш сосед Кирила.
Фамилии его, мне кажется, никто в порту и даже в полицейском участке не знал. Кирила да Кирила. Так звал его стар и млад. Особую любовь он питал к детям и пользовался у них взаимностью. Наверно, со стороны смешно было смотреть, как шел он с работы усталый, окруженный пацанами всех возрастов, словно могучий дуб среди молодой поросли. Был он далеко не красавец, на лице его частые
драки и потасовки оставили множество шрамов. Ходил он чуть ссутулившись и как-то бочком, словно подкрадываясь. Руки длинные висели вдоль тела, чуть согнутые в локтях. Уличная кличка у него была «Горилла». Но он не обижался — был огромной доброты и добродушия человек, как, впрочем, и все люди недюжинной силы.
Все мы знали: если Кирила Горилла идет по улице и насвистывает, значит он сыт. Если же идет и ковыряет в зубах спичкой — голодный и злой. Лучше его не затрагивай. Правда, драться он не любил и не умел. Если уж и встревал в потасовку, то просто брал обидчика в охапку и тащил к морю, бросал его в воду, приговаривая: «Охолонь...»
Работал Кирила на совесть. Поэтому многие владельцы иностранных кораблей, приходивших в наш порт из Турции, Болгарии, Греции, Румынии, стремились заручиться помощью бригады Кирилы.
В те дни, когда со стороны Жеваховой горы стали доноситься раскаты артиллерийской канонады, в порт хлынул поток людей с чемоданами и корзинами, подъезжали автомашины с генералами и генеральшами, с разодетыми барыньками и тщедушными гимназистами — словом, буржуи ринулись грузиться на корабли и бежать «подальше от русской земли», случилось это трагическое происшествие.
Офицерские патрули и заградительные отряды с трудом сдерживали натиск этой людской реки. Панический страх, обуявший бывших «хозяев» России, сорвал с них маску воспитанности и добропорядочности. Нередко можно было видеть, как лощеные офицеры хлестали своих дам, оттирали их от трапа, а то и сталкивали в воду. И тут Кирила, глядя на этот содом, категорически заявил своей бригаде:
— Все, братва, амба. Не будем больше грузить этим гадам...
А в порту творилось невообразимое. Дамы и господа бегали по причалу, бранились, кричали, искали грузчиков. Кирила >*е и его братва сидели у стены пакгауза, курили, поплевывая в воду, и не шевелились. Из толпы беженцев выскочил офицер в черкеске и подбежал к грузчикам.
— Кто у вас за старшого?
Грузчики молча смотрели на офицера. Какая-то дама взвизгнула, указывая на Кирилу:
— Вот он! Он приказал своим бандитам не грузить паши вещи, чтобы они достались им. Бандиты!
Глаза офицера налились кровью, рука стала расстегивать кобуру нагана.
— Встать! Дрянь! Скоты!
Грузчики переглянулись. Кирила повернул голову к офицеру:
— Чего вам нужно, вашбродь?
— Пач-чему не грузите вещи? Бунтовать?!
Кирила набычился, большие рваные уши его зашевелились. Грузчики знали —это признак того, что Горилла начал сердиться.
— А хто нам за это платить будет?
— Мы заплатим!
— А какими грошами?
— Как какими? Нашими!
— Так ваши «колокольчики» уже не звонют. Пятый день трактирщик их не принимает...
Офицер рассвирепел:
— Ах, ты хочешь золотом! Или валютой получить? Так я тебе сейчас заплачу...
В руке офицера мелькнула плеть. Он хлестнул Кирилу по лицу. Брызнула кровь. Грузчики вскочили с мест и окру-жили своего вожака.
— Это што, вашбродь?!..— Кирила сплюнул кровь и неожиданно ловким движением схватил офицера за ворот черкески, а другой за руку, приподнял над землей и понес к причалу. Кто-то визжал в толпе: «Стреляйте же в него, он убьет офицера!». Но Кирила шел сквозь толпу, как ледокол сквозь весенний рыхлый лед. Подошел к самой стенке, у которой качался на волне большой пароход.
— Ну, охолонь! Одним гадом будет меньше,— крякнул Кирила и изо всей силы швырнул офицера на корабельный борт. В тот же миг кто-то из белых офицеров выстрелил грузчику в спину. Кирила повернулся к стрелявшему, сделал шаг навстречу, и тут офицер разрядил в него весь барабан нагана.
Все это произошло в считанные секунды. Никто не успел ничего изменить. Друзья подхватили своего бригадира и отнесли его к стенке цейхгауза, умыли морской водой и накрыли лицо полотенцем. Рядом положили его «козу», на которой грузчики переносили особо тяжелые грузы.
Хоронили Кирилу на другой день. За гробом шла вся Приморская улица и Военный спуск. Я нес его забрызганные кровью деревянные башмаки и заливался слезами.
А в город вступала Красная Армия. Вскоре мне посчастливилось увидеть легендарного начдива Григория Ивановича Котовского. Я вспомнил тот аукцион, на котором продавались его кандалы за десятку. Эх, были бы у меня тогда гроши, купил бы...