Летом 1930 года я перевелся со второго курса педина в Ленинград в Лифли (Ленинградский институт философии, литературы, истории), но связи с родным городом не терял. В 1932—1933 гг. в Ленинграде и Киеве были изданы Два моих первых поэтических сборника «Мужество» и «Спать воспрещено». Судьба моих первых литературных товарищей сложилась по-разному. Вихрь сталинских беззаконий прокатился и по Одессе. Лесь Гомин, Василь Миколюк, Панько Педа были арестованы. (далее...)

Это вальсирует с профбилетом в кармане Присыпкин, бывший «пролетарий от станка», жених Эльвиры Ренессанс.
Мы не знаем еще, как долговечно мещанство, не знаем, что через пятьдесят лет, когда Присыпкин будет разморожен, мы сами убедимся, сколь живуча его порода. (далее...)

Стрельченко в посвященной только что родившемуся сыну поэме «Валентин», вспоминая своих духовных учителей, назвал всего три имени: «Маяковский, Шевченко и Ленин — вы наставники. Будьте со мною всегда!» Почему рядом с именами двух великих поэтов он назвал имя экономиста, мыслителя, провозвестника и создателя первого в мире социалистического государства?! Ленин и его учение не были для поэта трюизмом. Как и Маяковский, Стрельченко был человеком, воодушевленным нравственной чистотой ленинской мысли. Стрельченко погиб под Вязьмой, когда ему еще не было тридцати лет. Но уже и в двадцать лет был он зрелым, сложившимся мастером. (далее...)

...Долговязый, шестнадцатилетний парень, занимавшийся на курсах иностранных языков, а позднее на курсах по подготовке в вуз, я, подобно джеклондонскому Мартину Идену, рассылал свои произведения в различные московские и ленинградские литературные консультации, редакции разных журналов и газет. Писал я тогда в шибко акмеистическом духе, рифмованным и белым стихом.  (далее...)

«Рифма «вновь — кровь» конечно неважнецкая! А вот настроение наше, революционное»,— басит какой-то чумазый парень. В Одессе в то время существовало отделение ВУСППа — Всеукраинской спилки пролетарских письменников. На правах членов-соревнователей примыкали к нему и мы, «станковцы». Собиралось в Доме ученых и местное отделение попутнической группы «Перевал». (далее...)

Вечер Маяковского стал для меня рубежом, перейдя который я начал серьезно задумываться над своей дальнейшей литературной судьбой. «Я в своем таланте не уверен, может быть его и вовсе нет...» —так писал один из моих будущих литературных друзей Саша Чуркин. Он служил под Одессой в казармах на третьей станции Большого Фонтана, потом продолжал воинскую службу артиллеристом на южном берегу Финского залива, в форту Красная Горка. (далее...)

Знания, которые я тогда получил от нашего учителя, позволяют мне и сегодня читать и переводить украинских поэтов, почти не прибегая к помощи словаря. А тогда мы читали на уроках, на школьных утренниках «Мцыри» Михаила Лермонтова, «Двенадцать» Александра Блока, «Главную улицу» Демьяна Бедного, «Левый марш» Владимира Маяковского, «Червону зиму» Владимира Сосюры, «На майдаш» Павло Тычины, пели любимую песню Ильича «Замучен тяжелой неволей», «Заповгг» Тараса Шевченко. (далее...)

До этого мы пили чай и суррогатный кофе с сахарином. Растворимые таблетки продавались тогда на рынке по баснословным ценам. Но Одесса и в то тяжелое время продолжала оставаться вольнолюбивой оптимистической Одессой. 
Она пела «Бублики», «Кирпичики», «Свадьбу Шнеерсона», юмористические куплеты, сочиненные талантливым эстрадным автором Ямпольским: (далее...)

Запомнил я и тот вечер, когда в маленькой комнатке при свете керосиновой коптилки Анисим разбирал и чистил оружие, придирчиво проверяя, как крутится барабан, куда вставлялись пистолетные патроны. В ту ночь он ушел, ему было приказано перейти в городе на нелегальную квартиру. Об этом мы узнали позднее. (далее...)

                                                        Не знаю, что значит такое,
                                                        Что скорбью я смущен,
                                                        Давно не дает покоя
                                                        Мне сказка старых времен.
                                                                     Генрих Гейне

Я хочу рассказать эту историю без прикрас, такою, как она вошла когда-то в мое ребяческое сознание, чтобы остаться в памяти на всю последующую жизнь. (далее...)